18 Ноябрь 2017, 13:13
SEOPRAVDA.RU


* Курсы криптовалют

Автор Тема: Литература и все, что ее касается  (Прочитано 6391 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

28 Январь 2016, 21:59
Прочитано 6391 раз
Оффлайн

farreider



Хотелось бы предоставить на суд публики пару-тройку мини-эссе. Сразу говорю, автор - путешественник, судьба сложилась не совсем однозначно. На литератора нигде не учился. Подумываю издать его сборник этюдов и повестей. Хорошо описывает образы

Verano de amor / Лето любви.

Курортный роман; с кем не бывает: хмельные страстные ночи; безумные поцелуи; и опухшие от поцелуев губы её, вкусные, как вино, которое мы пили на тихой старинной улочке, вымощенной брусчаткой; моя брутальная небритость; некоторая небрежность жеста...
Я думал - так, обычный кураж, влюблённость.
Пройдёт.
Лёгкая простуда.
Я знал много женщин, не позволяя себе с ними лишнего; я был одинокий сукин сын, и я берёг в себе это чувство, боясь растерять его, как нечто важное и необходимое для себя...
Женщины в таких типов, склонных к одиночеству, причём выстраданному и сознательному, сначала влюбятся, а потом их ненавидят, обвиняя во всех смертных грехах.
Они в обиде всегда легко найдут или выдумают эти грехи.
Но бывает и наоборот: сначала женщина тебя ненавидит - потом безумно любит, прощая грехи без исповеди и покаяния.
Последний мой роман затянулся. Я устал от него.
Есть женщины, как книги, которые никогда не прочитаешь до конца, потому что не хочется: не мой сюжет и стиль...
Не люблю книг и девушек с развалов; никогда не понимал тех, кто покупает их за сущие копейки, читая с удовольствием.
Не люблю женские драматические романы. У главной героини обязательно какой-нибудь надрыв.
Мне не нравится все эти "Теряя всё" и "Поиграй со мною". Я могу только принять платье фасона "фокстрот" и цвет "пепел розы".
Она читала на ночь "Сад нерастраченной нежности" Мелиссы Джеймс. Потом: Ох, уж эти мужчины!
Я как-то, скучая, взял с прикроватного столика книжку в нарядной обложке и мягком переплёте.
Это был роман как раз о нежности, страдающей любви и глупости. Женщины в последнее время слишком часто кричат: «Мужиков нынче нет!», или «Мне нужен настоящий мужчина, а не мальчик!»
Стоит задуматься - много ли осталось настоящих женщин?
Я не осилил и десяти страниц.
Мне захотелось сначала сказать автору что-нибудь грубое, но грубить женщинам так же бессмысленно, как танцевать канкан на крышке гроба; потом попросить её не писать романов, а вместо этого - научиться готовить вкусный обед, заняться ягодицами и следить за ногтями.
Главное, не портить настроение...
Женщины в наше безумное время исправно страдают какой-нибудь hernia, придумывая себе пиллиятив, который кто-то должен ей найти и доставить, будто корень разрыв-травы. Я устаю от таких романов. Мой герой ужасное дитя и делинквентный тип. Он склонен к тоске, хаосу и безрассудным поступкам. Он понял, что ни один день не подлежит возврату и обмену, и я не хочу, чтобы кто-то портил его, придумывая мне какую-то роль. Я всегда испорчу настроение себе лучше других.
Я попробовал ещё почитать роман.
Не моё.
Хочется закрыть его.
Она в сердцах бросила мне на прощание:
- Кретин! Самолюбивый идиот!
Наверное, она была права.
На этот испанской курорт я приехал один.
Городок был маленький, старинный, уютный, с песчаными бухтами среди скалистых берегов.
Улочки узкие.
Балконы были увиты розовой и красной бугенвиллией.
В этом городке сasco аntiguo был истинный шарм Валенсии, который я чувствовал и любил.
Я наслаждался своей свободой и одиночеством.
Женщины временами мучили и преследовали меня в воображении так сильно, что я не мог заснуть и плохо спал, и я не выдерживал и разговлялся, как разговляется голодный или верующий после поста.
Но я боялся и не хотел любви.
Влюблённая женщина становится порой очень опасна. Наше знакомство сначала походила на обычную шалость и глупость двух взрослых людей, в какую они порой впадают от одиночества, свободы и солнца, сопряжённого с блещущим под ним яркой синевой и изумрудом морем.
На первый взгляд оно ничем не отличалась от себе подобных.
На курортах люди часто знакомятся и глупеют. Жены изменяют мужьям. Мужья с удовольствием изменяют жёнам.
На третий день знакомства я испугался себя.
Это было со мной первый раз после того, как я однажды ушёл в ночь от той, которую любил, как самого родного человека, отдавая ей себя, но в нас что-то порвалось и никак не могло вновь соединиться.
Мы любили друг друга сильно, болезненно, что-то в нас из-за этого и разладилось, ибо бывает такой период - устаёшь от всего, и даже от любви, какой бы она сильной ни была.
Мы не сдюжили его.
В тот вечер мы не ругались. Она молчала, но я не люблю такое facies, когда кого-то хоронят внутри себя.
Я не взял вещей.
Я ушёл в том, в чём был...
Я не крикнул напоследок ничего грубого, дикого, обидного, как это часто бывает.
Я не хлопнул дверью.
Когда мы, накричав друг другу обидных слов, громко хлопаем дверью - это дурная ссора и нервный срыв. Они ни к чему не ведут. Всё потом обычно возвращается на круги своя.
Я тихо закрыл дверь.
Так закрывают дверь навсегда.
А утром, помню, ударил хрусткий осенний мороз, и я бродил по воскресному равнодушному городу, где вкусно пахло прихваченной морозом травой и ранентками, напоминая аромат винного купажа.
На красных рябинах пировали хохлатые свиристели, обклёвывая их. Они атаковали улицы, скверы и парки.
Люди, птицы и даже бродячие кошки во дворах казались счастливее меня Я чувствовал себя несчастным и жалким.
Мне было тяжко.
Я раздвоился, и одна часть во мне почти сдалась, прощая ей наши ссоры, обиды и недомолвки.
Мне хотелось вернуться.
Другая часть во мне сопротивлялась из последних сил, но они были на исходе; я боялся одиночества, тоски и бесприютности. Я казался себе жалким и слабым; я нервничал и не любил себя за это.
Как-то утром я проснулся и вдруг почувствовал себя странно. Во мне не было ни прежней тоски, ни боли, ни того, что зовётся tristitia delicti: я был непривычно лёгок и свободен.
Моя душа, не разделяясь и не раздваиваясь, потягивалась вместе со мной и казалась спокойной настолько, что я прислушался к себе, боясь подвоха.
Во мне был покой.
Я выглянул в окно.
Утро как утро. Ничего необычного.
Всё то, что мучала меня, куда-то ушло или затаилась.
Мне стало хорошо.
Я с удовольствием сварил себе кофе...
Я не был самолюбив, в чём меня нередко обвиняли, но я жил так, как хотел, ни на кого не оглядываясь.
Я был свободен и беззаботен.
Я вдруг понял: жизнь на самом деле, как бы мы ни обманывали себя и ни притворялись, коротка, будто сплох...
Счастливой жизни нет, потому что рай наш давно потерян. Впереди нас ждёт скучный судный день. В жизни есть только количество тех или иных счастливых дней.
Они зависят от тебя.
Я сказал себе: "Вот и не будь идиотом. Гамлетовские вопросы оставь на потом. Живи и радуйся."
Я радовался.
Женщины приходили и уходили. Иные задерживались. В моём шкафу появлялись порой её платья, кофточки, бюстгалтера...
В ванной комнате поселялись странные бутылочки, крема и запахи.
Они садились не на свои места, нередко были навязчивы и являлись без билета, и нехитрая чужестранная утварь потихоньку завоёвывала себе пространство, вытесняя меня на окраины и галёрку, а то и вовсе чёрт знает куда.
Я порой не мог найти каких-то привычных вещей на своих привычных местах..
Это было очередной глупостью - пускать в логово самку, с которой жить не собирался, хотя она, как всякая женщина, появившись на время, собиралась оставаться надолго.
Женщины уходят тяжело.
Расстаться бескровно не просто. У меня это никогда не получалось.
Я был всегда виноват.
Я, как только гостья исчезала, делал уборку, собирал на полу пылесосом разноцветные волосы, потому что женщины всегда линяют сильнее нас; порой волос было так много, что я удивлялся.
Всё повторялось. Ничего в мире и женщинах не меняется со времён сотворения Евы и Лилит. Нашему пращуру Адаму пришлось нелегко. Он разрывался внутри между ними. У меня было ощущение - я кое-что понял и раскусил в женщинах. Я нащупал тропу в этих джунглях, в которых тебя постоянно что-то поджидает.
Мой друг как-то спросил меня на праздничной вечеринке какой-то торговой компании, где женщин было больше, чем мужчин, а среди женщин почему-то особенно много было некрасивых.
- Скучаешь?
Он был на кураже и весел.
Я сказал:
- Да.
- Это в тебе от больших претензий в жизни. А по мне...
Он улыбнулся.
- А по мне вот и такая, как говорится, самый смак!
Он подмигнул и прищурился на пышную даму, у которой зад, туго обтянутый блестящем платьем, был такой величины, будто она была из племени бушменок или капских готтентотов.
Загузастка.
Так у нас в деревне называли толстых баб с большим задом, который у дамы в платье с люрексом был широк и навыкат.
Финансовый директор компании.
Она любила молодых специалистов. Они были кроткими агнцами и жертвами её. Она соблазняла их и разыгрывала сцены, где всё происходило как бы ненароком.
Она благоухала дорогими духами и дешёвым вином, какое пили в этот вечер; губы и язык у многих от вина окрасились и посинели.
Она, из-под наращенных ресниц, быстро раздевала и одевала взглядом. Я это сразу понял, оказавшись за столом напротив её, когда она короткопалой пухлой рукой с младенческой перевязью на запястьях, блеснув кольцом с камнем на указательном персте, взяла бокал с вином и как бы вскользь окинула меня взглядом.
Я почувствовал себя голым.
Грудь её, объёмная, как два кавуна, жарко дышала.
Такие дамы, выпив, становятся опасны и навязчивы.
В антракте я на всякий случай ретировался на безопасное расстояние.
Друг сказал, глядя на неё:
- Хороший бампер.
- Неужели бы отказался? - спросил он.
Я только улыбнулся в ответ.
А потом подумал: не так уж он неправ. У меня слишком много претензий к жизни.
А жить надо просто - ловить день, радуясь ему.
Carpe diem!
Я заказал себе тосковать и печалиться в жизни, но у меня ничего не получалось с женщинами.
Вся причина была во мне. Я долго не выдерживал.
Я не беру во внимание тех, кто приходил на ночь, как сестры милосердия, les deux soeurs de charite, которые отличались от проституток только тем, что не брали за это денег.
Никогда не поймёшь, что толкает этих дурочек в постель, когда потом у тебя не проходит ощущение, что ты будто высморкался в скомканный платок или кашне, прочистив нос и ноздри.
Я стал избегать таких девушек и дам. В них нет того, что французы называют La petite mori.
Они имитируют её.
Они холодны.
Мой роман с К* в череде прочих после обретения одиночества, свободы и счастья был самым продолжительным и захватывающим.
Она не была холодной. Она была страстной и слегка порочной, умной, спортивной и с дерзким характером, который то и дело проявлял себя.
Мне нравятся такие.
Вообще каждая женщина даётся нам не просто так.
Я это понял не сразу.
Ничего не бывает в жизни напрасно, и всё является подготовкой к чему-то, как будто к какому-то главному эпизоду, сценарий которого пишет нам Господь, до поры не показывая его нам, ибо мы плохие рецензенты.
Роман начался интересно.
Фабула развивалась по обычным канонам: завязка, перипетии, кульминация, развязка, эпилог.
Но она не была равна сюжету. Он выбивался из неё. Рассказать, а главное - передать его непросто.
Были конрапункты. Мы жили всё-таки каждый своей жизнью.
Конец или катастрофа - суть-развязка, состоящая либо в гибели героя, либо в ...
Герой выжил. Героиня ушла.
Финал - заключительная часть драматического произведения. Часто финал является кульминацией всего произведения.
Так это и было.
В лице её были та детская мягкость и припухлость, которые бывают так обманчивы в женщинах.
У дьяволицы Лелит, вероятно, было именно такой тип детского выражения лица. Она, как ночная неясыть, являлась неженатым мужчинам и соблазняла, забирая их семя.
Я говорил ей:
- Царица Тьмы и нечистых чар! Сволочь рыжая!
Она отвечала:
- Дурак!
Она учила меня искусству сон-фу (спала подолгу и с отрадным наслаждением), йоге (могла в какой-нибудь позе замереть и сидеть чёрт знает сколько) и питаться по аюрведе, но мне это было не интересно.
Я любил мясо.
Я не мог без жареной курицы.
Странно вспоминать, как ты познакомился с женщиной, и как первый раз увидел её и что почувствовал и подумал о ней.
Это было утром в кофейне рядом с домом, где я жил.
Творожный мусс с печеньем, глазунья и два яйца бенидикт. Официанты, с лёгкими примечаниями, знали и помнили мои вкусы. Они были постоянны и почти не отличались, слегка варьируя разве по утрам.
Я порой вместо глазуньи заказывал утром омлет.
Она с кофе напротив.
Сначала была углублена в телефон, как в книгу.
Я подумал, окинув её коротким взглядом, который, оказывается, не ускользнул от неё: "Хорошее вымя!"
Мы часто думаем нечто подобное, но только говорим всегда другое, не то, что видим, думаем или хотим сказать.
Все говорят про душу, которую никто не видит и редко понимают её, но смотрят на задницу, потому что она всегда на виду и на первый взгляд более привлекательна. Когда она пошла к выходу, расплатившись, я поймал взглядом её походку и обтянутые юбкой ягодицы.
Она вдруг остановилась и обернулась.
- Вам нравится моя задница?
Я сказал:
- Да!
- Ну, так возьмите телефон, может быть, Вы ей тоже понравитесь!
Я понял: стерва.
Но визитку с телефоном взял. Через два дня я зачем-то позвонил ей.
Мы прожили почти полгода.
Как-то я пришёл поздно. Были особые - сиреневые - ночи; пахло до одури сладко цветущей сиренью в ночи, в которой высоко над рекой, огнями и крышами стояла двурогая луна, окружённая звёздами...
Я идиот не только в греческом смысле этого слова. Мне было хорошо одному ночью. Я бродил и наслаждался ей.
Она была близка к истерике.
Её первый вопрос обрушился с порога, как джеб или аперкот.
- Два часа ночи. Телефон отключен. Ты где был?
- Гулял.
- Что?
- Не будь, пожалуйста, ветрогонкой! - сказал я, проходя.
Пауза.
- Кем? - спрашивает она.
- Вздорной бабой!
- Вот скотина!
- Знаешь, что бесит в тебе? - спросила она.
- Нет,- сказал я, проходя на кухню.
Она шла за мной.
Красивая стерва!
- Бесит, - говорила она мне в спину - когда ты вот так насрёшь в душу, а потом спокойно...
- Ты пришла в дурное расположение духа?
- Что значит - я пришла в дурное расположение духа? Ты меня привел туда! Ты где был?
- Это рингтон с телефона включился?
- Да иди ты...!
Не договорила. В ней ещй были силы сдержать себя, но бес уже просыпался в ней.
- Ты ангажируешь меня на ссору? - спросил я его.
- Нет! На ночной вальс! - ответила она.
- Мило!
Я сел за стол. Пил с удовольствием мягкий аргентинский мате. Приятно на ночь выпить хорошего чая.
Она села напротив.
Глаза её, томные, бархатные, глубокие, смотрели на меня неподвижно и странно, наполняясь безумием, на которое она была всегда горазда.
Она смотрела на меня. Я смотрел на неё. Дуэль характеров и интеллектов длилась почти минуту.
Она вдруг спросила:
- Трахался?
Она никогда не скрывала своего цинизма.
- Нет.
- Врёшь!
Ноздри у неё трепетали. Глаза темнели.
- Нет! - повторил я и не врал.
Она бурлила, кипела, - с ней было невозможно справиться; припадки ревности ко мне сменялась у неё припадками любви.
С ней не было скучно, но всё равно не хватало какой-то ноты и запаха.
Я пошёл в спальню. Она переходила за мной.
Я открыл шкаф, чтобы снять и повесить пиджак. Пиджаки к вечеру становятся порой тяжёлыми. Плечи начинают ощущать их.
А я пришёл поздно. Я устало сказал:
- Давай спать.
Она крикнула:
- Бессердечная сука!
Я улыбнулся.
Я сказал:
- Да! Я его выбросил по дороге! Ты знаешь: неплохое ощущение...
Я проследил тот момент, когда она, с расширенными, будто у кошки, глазами, вдруг кинулась на меня. Я успел сконцентрироваться в последний момент.
Клинч.
Обхват.
Я бросил её на кровать.
Драка была великолепная.
Она билась отчаянно. Она слегка вспотела. Мне тоже стало жарко в моём твидовом пиджаке, который я не успел снять. Она ловко поцарапала мне щеку и укусила несколько раз.
После драки я жадно взял её.
Она рыдала и билась теперь подо мной.
Она всё время пыталась прорваться за кольцо, каким я, как философ Хома Брут, очертил себя.
Я её обижал.
Мне потом было стыдно.
Я так и не понял себя. Мне было с ней интересно и временами очень хорошо. Она нравилась мужикам.
Я ловил на ней их взгляды.
Но не было чего-то главного.
В нас не было каких-то важных связывающих элементов или запах наш не совпадал и разнился.
Не знаю. Я тогда не думал об этом.

28 Январь 2016, 22:01
Ответ #1
Оффлайн

farreider


Я везде беру с собой книги и гречку.
Я угостил как-то гречкой Боба.
Я спросил его:
- Ты пробовал когда-нибудь гречку?
Боб подумал и с.казал:
- Никогда!
Гречка с молоком понравилась ему.
Я спросил Боба о Байроне и предложил ему почитать. У меня были "Hours of idleness" Я любил Байрона.
Но от Байрона в сравнение с гречкой Боб отказался.
- Мне нравится Шекспир! - сказал он.
- Ты читал его? - спросил я Боба.
Я сомневался в этом.
- Нет! - ответил он, не задумываясь - Вместо меня читал отец. Чувак! У него был огромный том Шекспира.
Боб остановился у окна, вспоминая.
- Он на ночь всегда читал его, - сказал он - Как-то отставил книгу и грустно посмотрел на меня. Чувак! Я помню этот взгляд. Потом он сказал: "Ничто не ободряет так порока, как излишняя доброта и снисходительность" В субботу он не дал мне денег. Я впервые украл какое-то говно в китайской лавке.
Боб о чём-то подумал.
- С другой стороны, - сказал он, - я всё равно бы украл.
Я показал ему Байрона на английском с переводом.
Он почему-то осторожно, будто бомбу замедленного действия, взял с полки книгу, взглянул и поставил её обратно.
В ней не было рассказов в картинках. А книга без картинок - вещь неинтересная и бесполезная. Кое-где в книгах, впрочем, были спрятаны деньги, но Боб этого не знал. Мне всегда были нужны на всякий случай наличные.
- Tough guy! - сказал Боб, бросив на меня взгляд.
Он удивлялся, что я знаю лорда Байрона и читаю такую прорву книг.
На моей полке постоянно появлялись новые книги, которые оставляли русские туристы или кто-нибудь вдруг дарил мне.
Полка росла. Боб удивлялся.
Он только однажды взял книгу с банкнотами в закладках и, едва взглянув, поставил обратно; возможно, он просто не заметил их.
Вечером я выходил в город, смотрел на людей и знакомился с девушками. Я не любил сестёр милосердия. Так Боб называл проституток.
Он, напротив, обожал их. Все puta знали Боба и тоже обожали его. Они весело кричали, завидев его:
- Hola! Guapa!
Во всех курортных городах их особенно много.
Боб не раз зазывал меня, но я говорил ему:
- It is not my cup of tea!
Боб недоуменно смотрел на меня. Потом говорил:
- Quick and dirty!
- Нет. Извини...
Мне нравилось вот так - выйти в город без цели, смотреть на людей и изучать их лица, походки.
Я очень любил красивых девушек, тренироваться и читать.
Мне нравились такая жизнь.
Мне нравилось выглядеть и чувствовать себя хорошо. Я ничего не хотел от жизни, главное - чтобы жизнь ничего не хотела и не требовала от меня.
Я просыпался всегда рано и прежде всего пил кофе. Нет ничего лучше этой минуты - проснуться на брезге и пить в одиночестве кофе, глядя в окно, за которым очнулся рассвет.
Потом я плотно завтракал и читал.
Потом я садился на велосипед.
Это был Bianchi Impulso.
Bianchi – это «мазерати» велосипедного мира. Это самые-самые красивые велосипеды, и мне плевать, как их делают.
Я порой развивал на нём бешеную скорость.
Я ездил в Бенидорм на тренировки.
Пляжи в Бенидорме хорошие, песчаные и широкие. Кафе вдоль набережной и променанда много. После тренировки я, отобедав в кафе, валялся и загорал на Льеванте, где мне не нравились только каменные плиты на пляже да окурки в море.
По плитам спускались к воде.
Я загорал с правой стороны; там не было этих чёртовых плит, но были окурки, а на берегу - много шумных англичан и немцев, но они здесь везде. В Вильяхойса больше цыган и французов.
Потом я возвращался, включал кондиционер и отдыхал. Я спал или читал. После четырёх часов я заканчивал свою сиесту и снова направлялись на пляж, как ходят только на работу.
Местный пляж был не так многолюден, и нравился он мне больше.
Уходил я с берега на закате. В нём был цвет ализариновых чернил и великолепного адского огня.
Пряжа вечерних облаков над морем.
Цвет воды играл разными оттенками - от бирюзы до гелиотропа, от перванша, парнасской розы до индиго, муар и милори были в нём, и зелёный офитовый мрамор, и лёгкий померанц...
Я люблю море на закате.
За два месяца я почернел на солнце, и волосы мои выгорели, - тем необычнее я выглядел. Девушки смотрели, улыбались и оглядывались на меня. Я был доволен. Мне нравилось, что девушки оглядываются на меня.
Все, кто знал меня, думали, что я был в peluquería и покрасил волосы, но волосы мои так выцветали на каталонском солнце - сначала они желтели, ржаной цвет линял, оставались его золотисто-жёлтые пряди, а на второй месяц я и сам не узнал себя в зеркало: в нём отражалось кофейное лицо, голубые глаза и белые, будто соляные, с пеклёванными корнями волосы.
Кофе и яркое бланже.
Я жил в самой глубине старого города, в одном из его домов, которые были здесь в два-три этажа, в квартире с многовековыми балками, запахами и патио, где рос древний, как и дом, каштан.
Я никогда не пробовал жареных испанских каштанов.
Я доживу до осени.
Осень в Испании - это жареные каштаны, горячий шоколад и пончики с анисом.
Каталонский дом обычно образует квадрат из четырёх зданий. Каждая сторона квадрата - подъезд, выложенный мрамором, где стоят цветы в терракотовых горшках и висят тусклые зеркала. Внутрь квадрата выходят спальни и кухни с хозяйственными балконами. Каталонцы на этих балконах стирают вещи и бельё; там обязательно громодзится стиральная машина. На улицу выходит другой балкон, или терраса. Над террасой сделаны навесы от солнца.
Это дом в старом городе был другой.
Он стоял в конце переулка.
Глухой переулок, затенённый ветвями - сумерки днём, - где прижимаешься к ограде, когда по нему проезжает фургон к магазинчику на задах, задевая крышей и боками ветви деревьев, с которых сыпется цвет и пыльца.
Он был старый, из круглого камня, с узкой лестницей и небесно-голубого цвета снаружи.
Я именно в таком хотел пожить.
Хозяева - пожилая чета - обитали на первом этаже. При доме у них была маленькая семейная лавочка.
Я порой покупал в ней воду, овощи и деревенские яйца. Овощи и яйца привозил с масии замкнутый в себе брат хозяина.
Он никогда не улыбался.
Он был похож на мрачного кабальероса.
Я покупал так много овощей и яиц, что хозяин был несказанно рад и доволен. Он, в отличии от сумрачного на вид брата, улыбался и говорил "gracias, señor", но как-то аккуратно спросил, что я делаю с таким количеством яиц.
- Я их съедаю! - сказал я.
Брови у него слегка приподнялись.
Каждое утро я садился на велосипед и ехал в Бенидорм.
Хозяин, слегка опухший со сна, выглядывал с террасы и говорил:
- Buenos días, señor!
Я с удовольствием отвечал:
- Buenos días!
Перед Бенидормом я сворачивал в парк.
Я любил этот более длинный путь - через девственный парк.
Ранее утро.
В парке порой лёгкий кисейный туман; солнце сквозь него; каналы, пруд, лягушки, и на серой глади пруда - утки и лебеди...
Я обычно ехал спокойно, наслаждаясь собой и утром, пока однажды не появился этот сукин сын.
Утро в этот час ещё хранило в себе дрёму; была в нём какая-то особая дрожь и нежность.
Он появился внезапно. У него был чёрный спортивный Kawasaki Ninja 600 ZX. Спортбайки вообще очень нервные и опасные мотоциклы. У них очень агрессивный внешний вид, клипоны на руле находятся всегда под траверзой, и посадка у тех, кто за рулём, очень низкая.
Я посторонился.
Он с рыком обогнал меня и ехал впереди, вызывая на дуэль. Я прибавил.
Через несколько минут мы летели по парку.
Что за самомнение свербило у меня в заднице! Что за несусветная глупость охватывала мою дурную голову!
Я проигрывал.
Он ловко входил в повороты.
Я ненавидел его наклонную позу с отставленным задом; я ненавидел спортбайк, высокое, как хвост птицы или очип курицы, заднее крыло, сигнальные повороты, яркий задний фонарь, короткий, тупой и задранный глушитель, а главное - высокий, горловой и пронзительный голос его.
Наездника я призерал.
Я приехал на тренировку мокрый, со спёртым дыханием, не чувствуя ног.
Мне хотелось материться.
На следующий день всё повторилось.
Эта утренняя велопрогулка опять настолько выматала, что меня можно было выжимать, - так я был потен и мокр, - во мне не было сил, но внутри меня бушевал огонь; дух мой требовал сатисфакции.
Я начал плохо тренироваться.
Боб спрашивал:
- Какого чёрта ты это делаешь перед тренировкой? Что с тобой, парень, происходит?
Он видел, как я, приезжая, долго не мог прийти в себя.
Я не знал, что сказать.
Каждое утро это повторялось. Появлялся сукин сын, вызывал на дуэль и обгонял меня. Теперь я, просыпаясь, собирался, как на бой...
Бой был неравный. Это было понятно любому идиоту, кроме меня.
Почему он вообще выбрал меня в соперники? Почему он совпадал со мной по времени? Почему он не давал мне форы и не уступал нисколько?
И главное, когда его в редкие дни не было в парке, я никак не мог расслабиться - всё время у меня было ощущение ожидания, и я оглядывался, нервничал: где эта скотина на своём чёрном спортивном байке?
Я страдал.
Меня раздражала его жёлтая блестящая на солнце ветровка. В шлеме с забралом я не видел его лица, но донельзя презирал его, представляя, каким бы испуганным это лицо было на ринге.
Я бы так же не дал ему никакой форы.
Моя испанская фиеста - красивый и веселый праздник бытия, вселяющий в душу радость, - вдруг закончился; в нём появилось какое-то иное значение и имя, смысл которого я никак не мог понять.
Я порой плохо спал. Он являлся во сне и обгонял меня. Потом я бил его на ринге, но он был мягок, как нуга: кулаки мои просто тонули в нём.
Он был строен.
Я с ехидным удовольствием думал, отставая: "Marriposa!"
Потом как-то был субботний день - el sábado, которую испанец чтит и любит, ибо конец недели сродни сиесте её. Но она в Испании начинается не с утра в субботу, а с вечера пятницы.
Боб приглашал меня вечером в бар. Я предпочёл выспаться.
Я обычно не тренировался в субботу, но в этот раз я изменил себе: я хорошо выспался...
Я припоздал. Было уже довольно жарко.
Город через час будет купаться в солнечном свете.
В зале с огромными вентиляторами под потолком будет душно. Я собирался хорошо попотеть, уделив внимания плечам.
Боковые дельты плеч имеют особенность впадать в анабиоз. Их надо взорвать, чтобы они пробудились и отозвались.
Я и хотел их сегодня взорвать.
Зной разгорался и наваливался. Но в воздухе сквозь него ощущалась предгрозовая свежесть; пахло окисью азота и озоном, кремнием и гиацинтами. Сернистый запах зажжённых и сгоревших спичек преследовал меня.
Я свернул в парк и ехал по нему спокойно. Никто меня не догонял.
Я не хотел спешить.
Еl sábado...
Будет гроза и ливень.
О, я бы тебя понюхал!
Где-то со стороны моря теперь более явственно доносился глухой сердитый ропот. Аромат гиацинтов и запах азона усилились. Вдруг я увидел сукина сына впереди и слегка оторопел.
Что он делает здесь в субботу?
Я тотчас подобрался весь, готовый броситься вперёд, яростно крутя педали. Так хищник или охотничья собака принимают стойку, чтобы кинуться на жертву и перейти в ярый гон.
Он стоял у поворота к пруду, скидывая шлем.
Когда он скинул шлем - я растерялся, глядя на него: из-под шлема рассыпались, блеснули и загорелись на солнце чёрные с каштановым переливом волосы.
Она смотрела на меня с извиняющей улыбкой.
Я, по-прежнему растерянный, пусть и не так, как в первую минуту, когда увидел её, притормозил.
- Hola! - сказала она по-испански, но она не была испанкой. Я почувствовал это по чему-то на первый взгляд неуловимому в ней.
В её выговоре была мягкость. У неё была иная, чем у испанок, интонация.
Я сказал:
- Hola!
Но я тоже не был испанцем. Это было ещё более понятно по внешности, чем по выговору.
Я улыбнулся, чуть опоздав с улыбкой.
Во мне ещё дрожала лёгкая злая обида, правда - без прежнего презрения, которое до этого каждое утро раздирало меня.
У неё было красивое смуглое лицо, и на нём - эта белозубая и открытая улыбка, которая как будто изнутри освещала его.
Так мы познакомились.
Она была итальянка с Лугано.
А Лугано - это тихая Швейцария. Я мечтал в ней побывать.
Её звали Мими.
Она как-то увидела меня на пляже в Бенидорме, решив, что я скандинав. Меня многие принимали здесь за шведа или норвежца, ибо свеи, чухонцы, мурманы и прочие норманны любят эти тёплые испанские берега. Потом она узнала, что я русский сукин сын, а как узнала - точно сказать не могу, но это было не сложно, Боба, с которым мы вместе тренировались и загорали, и проводили вечера в барах, разглядывая девчонок, здесь знали многие. Он жил в Бенидорме давно. С Бобом я познакомился на третий день своего приезда в зале. У Боба тренировался странный парень по имени Гвенаэль. Он как-то сказал мне в раздевалке, собираясь в душ: "Чёрт возьми! Я похож на курицу. У меня нет ног и грёбаной задницы. Это не нравится девушкам. Только они не говорят это" Я улыбнулся. Меня удивила его откровенность. Самцы не любят признаваться в своих слабостях и грехах. Он добавил, скользнув по мне взглядом: "У тебя хорошая задница!" После этой фразы у меня закралось нехорошее подозрение, но я ошибся. Гвенаэль просто ненавидел свои голенастые ноги и тощие ягодицы. Мы стали общаться. Отец Гвенаэля — французский художник. Мать — итальянка. Гвенаэль — скучающий космополит по принуждению. Раньше он рисовал и где-то учился. Потом всё бросил. Теперь он уже несколько лет он старательно проматывает наследство, оставиленное ему бабушкой, на свои испанские каникулы, которые затянулись. Гвенаэлю за 40, но на вид больше 30 ему не дашь. Все-таки такой сибаритский дауншифтинг не так уж плох. У Гвенаэля было много знакомых итальянцев. Некоторых тренировал Боб. Он был хороший тренер. Через Гвенаэля или его знакомых она узнала обо мне. По-другому и быть не могло. Потом она увидела меня в парке на "мазерати" и в шутку устроила гонки, удивляясь моей глупости и настырности.
Я был, действительно, глуп.
Я поддался ей, ввязываясь в игру.
Но зачем она, поняв, как я глуп и настырен, мучила меня таким образом почти две недели?
Я не спросил её об этом.
Вечером мы поужинали в кафе.
Мы выбрали Cafeteria Copacabana на набережной и столик у окна с видом на море. Напротив за соседним столом сидел мрачный саврасый господин.
У одних есть цветной слух, у других - ещё что-то. У меня привычка все замечать. Эта привычка усугубилась нынче осторожностью. Я вынужден быть приметчив и осторожен.
Господин с длинным лицом почти не проявлял себя, но я как будто порой чувствовал его мрачный взгляд.
Я ловил его боковым зрением.
Он сидел с выражением скуки на лице и совершенно не смотрел на нас. Официант, мягкий, подвижный и гибкий, как гуттаперчивая кукла, принёс ему блюдо.
Господин воспрял и оживился.
Он был просто-напросто голоден. А голодный человек кажется скучным и злым.
Мы разговорила по-английски.
Она знала пять языков. Я опять проигрывал ей.
Мой испанский был нехорош. Итальянский я не знал. По-немецки я мог разве читать. Английский у меня был не хуже её.
Я никогда не понимал фарангов в Коломбо и на Сиаме. Они сплошь дружат и женятся на местных дамах. Я русский, и какой бы ни была родная девка, пусть и стерва, мне с ней проще.
С любой иностранкой во мне всегда остаётся какая-то недослышанность и недоговорённость. Я не улавливаю в словах её подголосков, теней звуков под голосом, каких-то обертонов, через которые и говорит душа.
В Коломбо я жил с синегалезкой.
Остров, именуемый раньше Цейлон, населён сингалами, тамилами, маврами (потомки арабов), бюргеры (потомки голландцев), малайцами и замкнутыми в себе горными племенами веддов.
Сингалезки стройны, высоки, худощавы и изящны.
Они отличаются от тамилок. В тамильцах есть что-то дравидное и негроидное, которое чудным образом перемешалось с завоевателями-европейцами.
В ней было что-то индоарийское.
Черноволосая, черноглазая, чернотелая, с белыми блестящими белками диких глаз и белыми зубами.
Она была высока, но не худощава.
Ее волосы были обильны и достигали колен, заканчиваясь прекрасными локонами. Губы розовые, коралловые; шея круглая, груди упругие и тоже круглые, как кокосовый орех; талия настолько мала, что ее можно обхватить рукой; вся мягка, нежна, округла.
Она ходила не в саронге и блузе с вырезом, а в сари.

28 Январь 2016, 22:03
Ответ #2
Оффлайн

farreider


Попросила встретиться. Я зачем-то согласился.
Сидели в кафе.
Плотненькая, мясистая.
Сытая.
Голенища бордовых сапог стиля a la боярыня туго охватывали полные икры.
За окном, как пожар, горела подожжённая осенью яблоня. Под яблоней валялись паданки-ранетки.
Намечались сумерки.
Она бурно и сбивчиво рассказывала о себе.
- Теперь Вы о себе говорите, - попросила она.
Я не знал, что говорить.
- Хороший Вы или нет? - подсказала она.
- Чёрт его знает... - ответил я смущённо, пожав слегка плечами.
- Говорите как есть, - посоветовала она - я пойму вас.
Я путался. Я был не интересен себе, пока она вдруг не спросила:
- А вы женаты?
Я растерялся. Вопрос прозвучал внезапно и несколько вразрез диалогу. Но я стал интересен себе.
Женат ли я?
С одной стороны посмотреть - то как будто и женат.
А с другой стороны - чёрт его знает.
Разговор то и дело прыгал. В нём были диковинные скидки.
Извращенец я или нет?
Не идеален. Не без этого.
Пронзительно, - в глаза, - смотрит на меня.
Её томные, бархатные, странные глаза с наращенными ресницами будто вбирают меня, но было в них что-то коровье. Такой неподвижный волоокий взгляд обычно у коров.
А Вы извращенец ранга P-13 или NC-17? - вдруг спрашивает она, и я чувствую себя зашибленным этим вопросом.
Мне становится чуть душно.
Чёрный кофе американо начинает горчить.
Я смотрю на равносторонний косинус её груди и мучительные колени.
Вышел из кафе, как с парной бани.
Есть тип такой девушек - ещё не парились, а уже дышать нечем.

29 Январь 2016, 11:22
Ответ #3
Оффлайн

SeoOptimizatorsha


Нашла автора в ВК. Авантюрист с фантазией и красивыми жизненными легендами :)

29 Январь 2016, 21:18
Ответ #4
Оффлайн

farreider


« Последнее редактирование: 29 Январь 2016, 21:27 от farreider »

29 Январь 2016, 21:36
Ответ #5
Оффлайн

Сергей Нижегородцев

СОЗДАТЕЛЬ (форума)
А мне вот это не понравилось из последнего:

"А Вы извращенец ранга P-13 или NC-17? - вдруг спрашивает она, и я чувствую себя зашибленным этим вопросом" - искусственно вымучено!

"Вышел из кафе, как с парной бани.
Есть тип такой девушек - ещё не парились, а уже дышать нечем" - это похоже на бегство, так мужики не ведут себя из-за того, что их так спросили - мачо, так мачо, а не полумачо  :cool:

Вывод - писала женщина, но женщина с талантом!!! Причем женщина изысканно-стервозно-аристократичная  :blush: Если я неправ, пусть Антон меня поправит как писатель и много повидавший молодой мужчина  :bye2:
« Последнее редактирование: 29 Январь 2016, 22:04 от Сергей Нижегородцев »

29 Январь 2016, 22:14
Ответ #6
Оффлайн

Сергей Нижегородцев

СОЗДАТЕЛЬ (форума)
Кто она? Не знаю! Какой ее вижу?

Такой!


Или такой!


Или что-то среднее между ними! Но явно не из простых!


31 Январь 2016, 00:49
Ответ #7
Оффлайн

Himetsung


Интересные творения, думаю, но не в моем вкусе. Стиль изложения очень сильно напоминает Хэмингуэя, особенно как его переводят у нас. Поскольку я перфекционист и романтик, то такие сюжеты не очень мне нравятся, ибо они слишком приземленные.

Я больше люблю всякие приключения, отчаянно сильную любовь, огромные города и миры, необычных оригинальных героев (благородных и негодяев) и т. п. (и читать про это и изображать в своих произведениях). Люблю, чтобы читателя будоражило, чтобы он переживал, размышлял, что будет дальше. Неожиданные повороты сюжета, счастливые избавления, разоблачения, заброшенные кварталы, поезда, поиски, тайны - это мое. Но, повторяю, изложение интересное.

Из критики: в текстах много ошибок (синтаксис, орфография, построение фраз и употребление слов - примеры лень приводить, в каждом абзаце есть). Иногда автор рисует образы, которых сам не понимает и не чувствует (например, "аромат гиацинтов и запах аозона усилились", или у него пахнет "окисью азота" перед грозой) Примите и проч. ©

31 Январь 2016, 10:15
Ответ #8
Оффлайн

SeoOptimizatorsha


Ну Вы писатель, Вам виднее. А мне понравилось! Думаю, все же мужик написал, из бывших аристократов, но потрепанный жизнью

31 Январь 2016, 17:34
Ответ #9
Оффлайн

Himetsung


Ну Вы писатель, Вам виднее. А мне понравилось!

Ну, мне просто нравятся произведения другого плана.  Скажем, я не очень люблю т. н. "женские романы", но это не значит, что они все плохие, ведь так ?  :smile:

Причем женщина изысканно-стервозно-аристократичная   Если я неправ, пусть Антон меня поправит как писатель и много повидавший молодой мужчина 

Изложение больше похоже на мужское. Но это ничего не значит =)

Думаю, все же мужик написал, из бывших аристократов, но потрепанный

Год назад я составил письмо от лица 16-летней девушки в лексике конца 19-го века к своему жениху. Уверяю вас, никто не догадался о том, что его писал парень, пока я сам об этом не сказал  :cool: Насчет мужика-аристократа  :secret: :smile:
« Последнее редактирование: 31 Январь 2016, 17:40 от Himetsung »

31 Январь 2016, 19:37
Ответ #10
Оффлайн

Сергей Нижегородцев

СОЗДАТЕЛЬ (форума)
Год назад я составил письмо от лица 16-летней девушки в лексике конца 19-го века к своему жениху. Уверяю вас, никто не догадался о том, что его писал парень, пока я сам об этом не сказал  :cool:
Круто! Это же и в женскую душу надо влезть и на время "натянуть" женскую душу на себя (сорри за грубое слово)  :clapping:

А можно сюда в студию это письмо, Антон? Заценим, хоть и не литературные критики  :clapping:
« Последнее редактирование: 31 Январь 2016, 20:04 от Сергей Нижегородцев »

31 Январь 2016, 19:54
Ответ #11
Оффлайн

Сергей Нижегородцев

СОЗДАТЕЛЬ (форума)
Я смотрю на равносторонний косинус её груди и мучительные колени

Мой вариант как физика-лирика: Я, предвкушая подарок старушки Судьбы и вытирая вспотевшие вдруг ладони салфеткой с вензелем заведения, с вожделением смотрю на высокую синусоиду ее полуобнаженной груди и, черт возьми, такие соблазнительные колени...

Править не надо, я пошутил, конечно, ждем сборника Вашего друга!

Почему синусоиду - это график волнообразный, а косинус или синус - это функция с численным значением от 0 до 1  :smile:

Сорри, Катя, ваш друг красиво пишет, даже описывая жизненную бытовую романтику, а не возвышенную, в стиле Грина или Штильмарка. Курортные романы это жизнь без прикрас и сантиментов  :smile:
« Последнее редактирование: 31 Январь 2016, 23:26 от Сергей Нижегородцев »

31 Январь 2016, 20:15
Ответ #12
Оффлайн

Himetsung


Пришлось изрядно полазить, чтобы найти его  :smile:



Цитировать
конца 19-го века

18-го, конечно. Только заметил.

31 Январь 2016, 20:33
Ответ #13
Оффлайн

Сергей Нижегородцев

СОЗДАТЕЛЬ (форума)
Шикарная стилизация для 17 - начала 18 века. Но немного коротковаты фразы, без лишних женских наворотов, больше по мужски. Чувства скрыты. Женщины обычно на 100-200 слов раз 5-8 обращаются к объектам обожания (читал такую статистику). По имени нет ни одного личного обращения. Мин херц - обычно мужчина к женщине так вроде чаще обращался, хотя не уверен. Круто!

31 Январь 2016, 20:58
Ответ #14
Оффлайн

Himetsung


Шикарная стилизация для 17 - начала 18 века. Но немного коротковаты фразы, без лишних женских наворотов, больше по мужски. Чувства скрыты. Женщины обычно на 100-200 слов раз 5-8 обращаются к объектам обожания (читал такую статистику).

Лексика как бы. В корреспонденции того времени обращения использовались порой множество раз, при этом каждый раз перечислялись титулы-имена-отчества и прочее.

Семейные и всякие любовные письма, напротив, писали намного проще. Чтобы письмо можно было читать, и при этом сохранялся "дух времени", в художественной литературе все эти обращения сокращаются. Иначе на 100% подлинный стиль будет довольно скучным для современного читателя.

Наконец, стиль письма сильно зависит не от пола, а от характера того, кто его писал. Например, Потемкин - сибарит, могущественный государственный чиновник, обычно изъяснялся в письмах достаточно витиевато. А, например, Суворов, человек энергичный, военный, писал в основном коротко и просто. Того же придерживался и Пушкин, как ни странно.

Мин херц - обычно мужчина к женщине так вроде чаще обращался, хотя не уверен.

Нет. Это довольно распространенное обращение к мужчине, и его можно видеть в том числе и в письмах петровской эпохи (не только в России - как раз у нас иностранные слова употреблялись мало). Пришло к нам оно из Пруссии либо из Голландии, как ясно из самого обращения  :smile: Было еще "мейн фринт" (т. е. мой друг).

Наконец, Почта Росии, как и сейчас, работала тогда хреново, и потому писем вообще писали мало. Государственная переписка посылалась с курьерами.
« Последнее редактирование: 31 Январь 2016, 21:07 от Himetsung »